БАРБОСКА И МОРЕ

Рассказ

I

Я был благородным псом. У меня было узкое чёрное туловище, узкая чёрная голова с ушами, похожими на оладьи, и тонкий длинный хвост. По красоте и благородству со мною мог сразиться разве что Пиф: он был выше меня, весь белый, такой же гладкий, как я, с маленькими коричневыми ушами, заложенными назад, словно крылышки. Свой белый, серпом, хвост он всегда носил гордо закинутым на спину. В отличие от меня, Пиф осознавал свою красоту, хотя ему, как и мне, было не больше семи месяцев от роду. Что же касается Лады, то она, безусловно, была вне конкуренции. Во-первых, она женщина; а во-вторых — почти породистый ирландский сеттер. Но и ей не удалось спастись.

Нас было много на турбазе, на самом берегу моря. Маленькие и большие, гладкие и лохматые, белые, рыжие и пятнистые, мы свободно расхаживали по территории — и кто знает, откуда мы там взялись. На свою судьбу мы не жаловались: отдыхающие всегда кормили нас остатками от обеда, завтрака и ужина. У некоторых из нас был даже свой дом, но возвращались они туда только под вечер, чтобы исправно сторожить его всю долгую южную ночь.

Я не помню, как я попал на берег моря. Оно всегда было рядом. С одной стороны стояли дачные домики, в которых жили туристы, а с другой было море. У меня не было другого дома, кроме широкого пляжа, сложенного крупной серой галькой. Сначала я катался по нему маленьким чёрным колобком, и никто из взрослых собак не обижал меня. Отдыхающие любили меня за то, что я маленький, и потому охотно угощали. Был даже один человек по имени Резо — смуглый, кудрявый, с весёлыми и озорными глазами, — который дежурил в спасательной и часто давал мне что-нибудь от своего обеда, принесённого из дому. Вначале я думал, что это мой Хозяин. Но потом оказалось, что у меня нет Хозяина.

К концу лета я превратился в высокого, стройного, абсолютно чёрного пса. Я так привык к постоянному шуму моря, что перестал его замечать. По утрам, когда только вставало солнце и море было нежно-голубого цвета, а пляж был пуст, я носился по нему вместе со своими собратьями. Нас то и дело можно было видеть то в одном, то в другом его конце. Потом наступало время завтракать, и вместе с туристами мы направлялись к столовой. Здесь я обычно оставался ждать рядом с Динкой, которая по целым дням лежала у входа в ожидании подачки. Динка была мамой: в сарае возле кухни у неё копошились и пищали восемь маленьких щенят. Женщина в белой наколке выносила ей еду каждый раз, когда обед заканчивался и туристы расходились. Однажды, правда, я осмелился войти в столовую — но это было уже тогда, когда появилась Девушка.

После завтрака я мог делать всё, что хотел. Вот только всегда что-нибудь мешало мне усидеть на месте. Чаще всего это были кошки. Иногда мне с таким трудом удавалось выследить одну из них — но в последний момент она обязательно уходила от меня под дом. Тогда мне приходилось нагибать голову и заползать под дом, где я очень хорошо умею ходить челноком; но коварная, выйдя с другой стороны, уже давно разгуливала где-нибудь на свободе, о чём я, по своей наивности, поначалу никак не мог догадаться.

Днём, когда было особенно жарко и пляж был заполнен отдыхающими, я обычно устраивался под большим деревянным тентом для обгоревших, а ещё чаще — голубой будке без двери и без крыши, на которой стояла надпись: «Товарищи отдыхающие! Не заплывайте далеко от берега, не подвергайте свою жизнь опасности!» Там всегда была тень и было немного влажно, и я считал её своим законным местом, но очень часто кто-нибудь приходил и говорил мне: «Ну-ка, выйди отсюда!» Тогда я вставал и отходил в сторону, и оттуда видел чьи-то ноги, а потом наблюдал, как кто-то выжимает в будке свои трусики. Затем я заходил снова, ложился на влажное место и продолжал дремать. Я был такой худенький и плоский, что со стороны меня вполне можно было принять за тень от будки, и мало кто из проходящих обращал на меня внимание.

Когда мне надоедало лежать на одном месте, я вставал и бежал вдоль пляжа, вдалеке от людей. Но на полпути кто-то обязательно кусал меня, и я садился и начинал грызть свой хвост или лапу, а когда вставал — то уже и сам забывал, куда бежал. Тогда я стоял с задумчивым видом и долго пытался вспомнить, но чаще всего мне это так и не удавалось, и я ложился снова — на самом солнцепеке.

Когда солнце начинало клониться к морю и жара спадала, а пляж понемногу освобождался, я снова начинал резвиться на берегу. Вслед за полосою гальки шла полоса крупного песка, — и вот тут-то бегать было легче всего. Что ни говорите, а одно из самых сладостных удовольствий — это вволю поиграть с каким-нибудь молодым и весёлым псом. Я всегда стараюсь растянуть это удовольствие, сделать его ещё более приятным. Я подбегаю к своему товарищу и толкаю его головой в бок — но тут же отбегаю в сторону и ложусь в позу сфинкса. Наверно я выгляжу при этом некрасивым, потому что острые коленки возвышаются над спиной; но мне некогда думать об этом, так как надо держать высокий класс игры. Неожиданно я встаю и, опустив голову, лениво бреду по песку, как будто уже и забыл, чем был занят минуту назад. И вдруг — бросок! — и я со всей силы толкаю своего приятеля головой и сам, вместе с ним, через голову качусь по песку.

Когда опускался вечер и знакомые очертания домиков погружались в мягкую тьму, я бросал свои игры и вместе с другими обитателями турбазы шёл ужинать, а потом убегал на одну из соседних турбаз, где было много незнакомых интересных псов. Возвращался же я оттуда каждый раз с новыми ранами и потому постоянно ходил весь в шрамах на своей гладкой, чёрной шкуре.

Если же у меня было особо хорошее настроение, я прибегал к фонарю ловить бабочек. Возле голубого домика, ближайшего к моей будке, по вечерам зажигался яркий белый фонарь, и на его свет летели крупные ночные бабочки. Они были такие толстые и неповоротливые, что мне ничего не стоило хорошо напрячься, подпрыгнуть и ударить одну из них зубами. Тогда она падала на землю и начинала беспомощно бить по ней крыльями. Однако поймать её на земле, как это ни странно, было уже не таким простым делом. Во-первых, мне мешала собственная тень; во-вторых, стоило мне опустить голову — как уши сразу же нависали мне на глаза; а в-третьих, подбитая бабочка так судорожно металась по земле, что уследить за нею было просто невозможно. И наверно поэтому, со своими нависшими на глаза ушами и нахмуренным лбом, я выглядел очень сосредоточенным и вызывал улыбку. Я припадал на передние лапы, высоко поднимал хвост и снова и снова старался ударить бабочку зубами, но с таким расчётом, чтобы не взять её в рот: я всегда чувствовал к ним какое-то брезгливое отвращение.

Иногда в свете фонаря мне удавалось выследить маленького чёрного жучка. Это, в сущности, была ничего не значащая букашка, но играть с ней было одно мучение: она была слишком мала, и я никак не мог рассчитать, чтобы как следует ткнуть её носом. Прибавьте к этому мои висящие перед глазами уши — и вы сами поймёте, какое это нелёгкое занятие. Да к тому же маленькая букашка была так хитра, что всё время норовила уйти прямо в землю! Как-то раз я попытался достать её оттуда. Сначала я вырыл небольшую ямку на том месте, где она скрылась, и сунул туда нос. Но там уже никого не было. Тогда я стал рыть глубже и опустил туда голову — опять никого. Я начинал уже понемногу злиться и заработал лапами так, что ушёл в землю по самую грудь. Только задние лапы и хвост ещё оставались снаружи; сам же я в темноте нюхал землю и абсолютно ничего не видел. Когда же я, наконец, вылез, чихая и отфыркиваясь, то увидел, что на террасе голубого домика стоят Лариса и Девушка и весело надо мной смеются. Но я всегда играл сам с собой и никогда не работал на публику, даже если и знал, что кто-то из отдыхающих за мной наблюдает.

II

Однажды утром, когда море было спокойно и на небе не было ни облачка, я занял своё обычное место в будке для переодевания. На боку у меня красовалась глубокая свежая рана, заработанная во вчерашнем бою. Чтобы песок не жёг мне рану, я специально лёг на другой бок и приготовился пролежать так по меньшей мере полдня, тем более что завтрак в тот день был не очень-то сытный. Когда отдыхающие двинулись на пляж, неся под мышками подстилки и матрасы, кто-то из них заглянул в моё убежище и громко спросил:
— Кто это тебя так продырявил?!

Девушка в это время стояла на своей террасе и тоже смотрела на меня. Так я пролежал примерно до обеда, но к тому времени мне настолько надоело подниматься и уступать место каждому, кто приходил переодеваться, что я вышел из будки и лёг в сторонке, на песке, поставив рану солнцу. Как раз в это время Девушка возвращалась с пляжа и заметила меня.
— Мама, — сказала она, — я пойду, посмотрю, жив ли он вообще. А то, может быть, он уже умер?

Она подошла ко мне и присела на корточки. Честно говоря, я не испытывал тогда даже желания открыть глаза. Я всегда старался держаться поближе к людям, но не привязывался ни к кому из них. У меня не было Хозяина, и поэтому все люди были для меня одинаковы — просто люди. Вон их сколько — целый пляж загорелых людей, маленьких и больших. Зачем же любить кого-то из них, зачем тянуться к нему и ждать, если он не отвечает тебе тем же? Многие из них смотрели на меня доброжелательно, некоторые разговаривали со мной, когда я лежал рядом с ними под тентом, а иные даже вступали в игру, отталкивая рукой и позволяя на неё набрасываться. Я привык к этому, и, когда Девушка дотронулась своей тёплой ладонью до моей головы, не удивился и продолжал дремать. Девушка испугалась и отдёрнула руку. Затем она принялась рассматривать мою рану, по краям которой уже успели налипнуть отдельные крупные песчинки. Наконец она заметила у меня на шее старый, потёртый и полусгнивший ошейник, надетый неизвестно кем и неизвестно когда. Я и сам не помню, откуда он взялся, но только в последнее время он стал причинять мне беспокойство, врезаясь в шею. Хорошо ещё, что весь я был такой тонкий и шея моя тоже была худая и тонкая.

                  

Прошло ещё несколько минут, а Девушка всё не отходила от меня и как будто чего-то ждала. Она снова положила ладонь на мой закрытый правый глаз и долго не убирала её. Когда же она наконец отняла руку — я внимательно разглядывал её одним глазом. Девушка вздохнула с облегчением, приподняла мою голову и стала расстёгивать ошейник. Тут только я понял, что всё это значит. Но она уже встала и пошла к своему домику, неся мой ошейник в руке. Тогда я вскочил и стал бегать вокруг неё, стараясь носом ткнуть в её руку. Она засмеялась и бросила мой ошейник в урну. Потом она взяла бутылку, налила в неё из крана воды и дала мне напиться. Вода была холодная, пил я долго и жадно, и она снова сходила к крану и дала мне ещё.

После обеда она принесла мне поесть и смазала рану какой-то приятной, мягкой мазью. Тогда я опять отыскал её ладонь и ткнул в неё носом.

С тех пор каждый день Девушка стала приносить мне еду. Я научился издалека узнавать её, но никогда не вскакивал и не бежал ей навстречу, а лишь слегка приподнимал голову. Я заставлял её на каблуках идти ко мне по песку, раскрывать мне рот и класть туда котлету или кусочек мяса. Я её испытывал. И только тогда, когда она вставала и спокойно уходила к себе в домик, я начинал понимать, какой я безвольный. Я вскакивал и бежал вслед за ней; она ласкала меня и давала свою руку, а я прыгал и хватал её легонько зубами.

Но один раз случилось так, что я не заметил Девушку. Поздно вечером я бежал по пляжу один, опустив нос и держа след незнакомого мне человека. У самой воды горел огромный костёр из коряг и сучьев, вынесенных морем. У костра маячили людские фигуры. Я собрался уже пробежать мимо, как вдруг чья-то рука высунулась из темноты, преграждая мне путь, и знакомый голос позвал:
— Рекс!
Я забыл, куда бежал. Я стал прыгать вокруг Девушки, хватать её за руки и за локти, а она всё гладила меня и повторяла:
— Рекс, Рекс…

Все вокруг костра были очень заняты. Они подбирали маленькие веточки и бросали их в огонь. Я не стал мешать и сел рядом. Чуть погодя подошёл Красивый Мальчик. Я заметил его ещё издали. Он был очень высокий и аккуратный и, высокомерно поглядывая на окружающих, тоже стал собирать сучки и подбрасывать их в огонь. И тут завязался интересный разговор.
— Вот огонь, — сказал старичок с бородкой, золотисто мерцавшей в отсветах пламени.
— А как с помощью огня получить ток?

Но один раз случилось так, что я не заметил Девушку. Поздно вечером я бежал по пляжу один, опустив нос и держа след незнакомого мне человека. У самой воды горел огромный костёр из коряг и сучьев, вынесенных морем. У костра маячили людские фигуры. Я собрался уже пробежать мимо, как вдруг чья-то рука высунулась из темноты, преграждая мне путь, и знакомый голос позвал:
   — Рекс! Я забыл, куда бежал. Я стал прыгать вокруг Девушки, хватать её за руки и за локти, а она всё гладила меня и повторяла:
   — Рекс, Рекс…

Все вокруг костра были очень заняты. Они подбирали маленькие веточки и бросали их в огонь. Я не стал мешать и сел рядом. Чуть погодя подошёл Красивый Мальчик. Я заметил его ещё издали. Он был очень высокий и аккуратный и, высокомерно поглядывая на окружающих, тоже стал собирать сучки и подбрасывать их в огонь. И тут завязался интересный разговор.

— Вот огонь, — сказал старичок с бородкой, золотисто мерцавшей в отсветах пламени. — А как с помощью огня получить ток?

Все стали предполагать, но никто толком не знал, а знал только Красивый Мальчик. Девушка смеялась и совсем перестала замечать меня.   Вдруг из темноты выбежал какой-то человек и стал кричать и размахивать руками. Он требовал погасить костёр и забросать его камнями. Сначала никто не слушался его, но он продолжал бегать вокруг, кричать и махать руками. Тогда, мало-помалу, камни один за другим полетели в костёр. Девушка тоже бросала маленькие камни и смеялась. Страшный человек стал возмущаться и грозить, что за такое безобразие он может выселить всех с турбазы. Тогда я увидел, что Красивый Мальчик встал и незаметно пошёл прочь от костра.
   — Молодой человек! — взвизгнул тот, кто больше всех махал руками. — Вы куда? Немедленно вернитесь и тушите костёр!
   — Вы же сами сказали, что вечером на пляже находиться нельзя, — лениво отозвался Красивый Мальчик. — Вот я и ухожу, — прибавил он и нехотя вернулся к костру.

Девушка перестала смеяться и, задумчиво глядя пред собой, молча бросала камни в гаснущий костёр. На месте высокого жёлтого пламени медленно догорали тихие красные головешки. Мужчины подталкивали камни к мерцающим углям и перемешивали их ногами, пока последние искры не потухли и не воцарилась полная тьма. Тогда стала видна серебристая полоса прибоя и широкий, колыхающийся на волнах след от луны. Я проводил Девушку до её домика и ушёл в свой угол под полом спасательной, где по ночам меня никто не тревожил.

III

                                                             

Утром я не узнал Девушку: такая она была нарядная, с новой причёской. Я проводил её до столовой, а сам стал разгуливать рядом с Динкой, которая, по обыкновению, растянулась на асфальте пред самым входом. Однако вскоре нетерпение стало брать верх, и я, незаметно для самого себя, поднялся по ступенькам, отодвинул носом занавеску и оказался в столовой, возле крайнего столика. В столовой стоял лёгкий приятный шум людского разговора и позвякивания вилок и одурманивающе пахло сосисками. Официантки в белых наколках уже возили тележки с грязной посудой. Туристы, поглощённые едой, не обращали на меня никакого внимания.

Наконец, в дальнем углу столовой я увидел Девушку. Она гордо шла к выходу, держа в руке остатки своего завтрака, завёрнутые в салфетку. Я проглотил слюну и сделал несколько шагов вперёд. Девушка уже протягивала мне руку, как вдруг позади неё кто-то крикнул:   — Собака, пошла вон!

Я-то видел, что это был Красивый Мальчик. Ему, наверное, хотелось отличиться перед Девушкой, которую он, так же как и я, поначалу не узнал в её новом наряде. Но она-то сразу узнала его по голосу. Что случилось с моей Девушкой! Она резко обернулась и сказала:
— Сам пошёл вон! — а потом засмеялась и погладила меня по голове.
Что произнёс в ответ Красивый Мальчик — ни я, ни Девушка уже не могли слышать, потому что весело шагали вдоль бассейна с золотыми рыбками, из которого били нежные, искрящиеся на солнце фонтанчики.

В этот день пляж был заполнен отдыхающими. Как обычно, до обеда я провалялся на песке, то переходя из-под тента в свою излюбленную будку, то выходя на солнышко. После обеда появился Пиф, и мы с ним затеяли возню. Конечно, я тоньше Пифа и нежнее его сложением, но уступаю ему только для вида. Мы резвились вблизи двоих отдыхающих — мужчины и женщины. Они загорали на надувных матрасах, наблюдали за нами с улыбкой и переговаривались на каком-то странном языке. Нам они совсем не мешали, лишь иногда мы с Пифом натыкались на чьи-то большие сандалии, стоявшие на песке.

Я редко видел Пифа, так как он облюбовал для себя другой конец нашей территории, и поэтому был особенно рад поиграть с ним. Мы катались по песку, хватали друг друга зубами (не больно, а так, для видимости), отпрыгивали и снова налетали. Когда Пиф начинает злиться, он смешно морщит нос, рычит и лязгает зубами. Но мне совсем не страшно. Я тоже рычу и морщу нос и хватаю его за шею. В общем, хоть мы с ним ни о чём и не договаривались, получалось у нас здорово. И вот, как раз в тот момент я снова увидел Девушку. Она стояла с фотоаппаратом и смеялась. Один матрос и сандалии куда-то исчезли, странный мужчина тоже стоял в стороне и улыбался. Потом и он исчез — по-видимому, ушёл купаться, неосмотрительно оставив женщину одну. В пылу мы со всего маху налетали на неё, чуть не сбив с матраса. При этом Пиф больно хватил меня за ухо, на что я, естественно, возмутился. Тогда Пиф полез драться. Этого мне только не хватало! Мало у меня своих ран на теле! В одно мгновение я отскочил, как ужаленный, и встал во весь рост на задние лапы, чтобы Пиф не успел до меня достать. Этот миг всё решил. Мы долго лаяли друг на друга, и все поворачивали головы в нашу сторону. Потом Девушка сидела перед нами на корточках и мирила, поглаживая по голове то одного, то другого, а мы недоверчиво косились друг на друга и рычали. Кончилось всё это тем, что я развалился на чьей-то светлой подстилке и стал кататься по ней и теребить её за угол, а Пиф уселся на другой, тёмной, лежавшей рядом. Девушка опять стояла с фотоаппаратом и смеялась.

Однажды вечером Девушка напугала меня. Я стоял возле скамейки на тёмной, узкой дорожке и, уткнув нос в землю, вынюхивал следы очень неприятного мне человека — того самого, который вечно всё вмешивался, кричал и махал руками. Мне показалось, что он проходил здесь недавно, не больше десяти минут назад, и был не один, а с другим человеком, который ходил в форме и водил на поводке большую серую овчарку с рваным ухом. Овчарка была толстая и старая, и я не испытывал к ней никаких дурных чувств, Вдруг кто-то незаметно подкрался ко мне сзади и легонько взял руками за бока. От неожиданности я поднял такой визг, что сам чуть не оглох. Сердце моё колотилось, а ноги подгибались. Я очень обиделся тогда на Девушку и не стал играть с ней, а убежал по следу, к которому потерял уже всякий интерес. Когда же я вернулся на прежнее место, то увидел, что Девушка сидит на скамейке и ждёт меня. От радости я стал прыгать и хватать её за руки, а она опять убегала от меня и смеялась.

                                  

Между тем, жизнь на турбазе шла своим чередом. Отдыхающие уезжали, и приезжали новые; море всё так же манило своей неповторимой зеленоватой голубизной. Что касается меня, то уроки преподанные мне моими собратьями, не прошли даром, и пару раз я уже успел задать трёпку непрошенным гостям с чужих территорий. По утрам я, как обычно, резвился у самого прибоя где-нибудь в дальнем конце пляжа, но если во время игры вдруг замечал, что Девушка вышла на террасу и машет мне рукой, — обо всём забывал и стремглав мчался к ней. Я никогда не лизал ей руки, а лишь слегка покусывал их или держал в зубах, когда шёл рядом с нею по берегу. Если же я хотел выразить ей свою благодарность, то легонько тыкал носом в её ладонь.

Но один раз я чуть было не укусил Девушку. Она принесла мне в бумажке перловой каши, которую я ужасно не любил, и тёплую баранью косточку и разложила всё это на земле. Когда же я жадно набросился на еду после своих обычных дневных приключений, она почему-то всё время мешала мне есть и пыталась отнять косточку. Сначала я терпел, но потом разозлился и щёлкнул зубами так, что она едва успела отдёрнуть руку. Но я тут же спохватился и быстренько ткнул носом в её ладошку, после чего она угомонилась и оставила меня в покое.

Как-то раз после обеда, когда я, поджидая Девушку, больше часа пролежал на пляже, с рычанием охраняя её подстилку, случилось неожиданное событие.  В тот день с моря дул резкий, холодный ветер, который заставил всех, кто оставался на берегу, перебраться на песок, подальше от моря. Широкая полоса гальки была пуста, а те, кто лежал на песке, пригибали пониже головы и кутались в одеяла. Вдруг несколько человек встали и пошли в конец пляжа, где у самой воды наклонились и стали что-то рассматривать. Ни секунды не раздумывая, я бросился на разведку. Подбежав, я просунул голову между ног столпившихся у воды людей и стал смотреть.

То, что я увидел, было очень странно. На мокрых камнях, омываемое прибоем, лежало существо размером с меня, но не имевшее ни ушей, ни лап. Оно было совсем гладкое и мокрое, и один бок у него был чёрный, а другой — сильно исцарапан о какие-то острые предметы и потому выглядел почти совсем белым. На голове у него зияла глубокая рана, из которой слабо сочилась кровь. Все рассматривали это существо, которое называлась «Дельфин», низко склонившись над ним или присев перед ним на корточки. Резо аккуратно перевернул его с боку набок, и тогда стал виден его маленький, плотно закрытый глаз. Он даже поднял Дельфина на руки и пытался определить, не дышит ли он ещё, — но Дельфин не дышал.

Все обсуждали, что могло случиться с маленьким Дельфином и откуда у него такая ужасная, доходящая до самого мозга рана. Говорили, что есть люди, которые убивают дельфинов ради их вкусной печени. Девушка тоже стояла рядом и смотрела, а потом нежно гладила его рукой. Я тихонько сидел в стороне и ждал. Большое оранжевое солнце медленно опускалось в море, и пляж был совсем пуст.

В темноте я несколько раз прибегал к Дельфину. Он всё так же неподвижно лежал у самой кромки моря, только как будто сделался ещё меньше. Прохладные волны, мерно набегая и шурша, слабо фосфоресцировали. Берег был абсолютно пуст, и мне становилось жутко. Но я не мог отойти от этого маленького, такого одинокого и покинутого существа, и горло моё само собою сжималось, и из него вырывались какие-то странные, непривычные и пугающие звуки.

IV

Дни проходили за днями. Казалось, ничто не могло нарушить неторопливого хода событий. И вот тогда-то это всё и произошло. Солнце ещё только поднималось над морем, когда неподалёку от голубых домиков появился небольшой закрытый фургончик без выхлопной трубы. А так как на нашей турбазе всегда было много легковых машин, то я хорошо усвоил, что у каждой машины должна быть выхлопная труба. Я, как обычно, лежал, развалившись, на песке, как вдруг жалобный визг пронзил воздух, — но не с той стороны, где было море, — оно по-прежнему ласково плескалось у ног отдыхающих, — а с той, где была спасательная. Я поднял голову и увидел, как какой-то человек страшными железными щипцами тащит за голову маленькую дворняжку. Дворняжка упиралась и отчаянно визжала. Другой человек стоял рядом и внимательно смотрел по сторонам. Вдруг какая-то женщина вскочила со своей подстилки, подбежала к ним и начала кричать:
   — Безобразие! На виду у всех отдыхающих! Это значит, что весь мой отдых, все двадцать дней пошли к чёрту!..
   Вслед за женщиной подбежал пожилой мужчина с трясущимися руками и стал её успокаивать, хотя и сам, видно, был взволнован не меньше её. В это время из спасательной вышел Резо.
   — Зря вы так переживаете,— сказал он, обращаясь к женщине. — Эта собака больная, её давно собирались забрать.
   Но женщина как будто только этого и ждала. Оттолкнув мужа, с новой силой накинулась она теперь уже на Резо:
   — Фашист! Вы не человек, вы — изверг! Я бы вам все глаза выцарапала!..
   Надо сказать, что с самого начала вся эта история очень мне не понравилась, и я подбежал и стал лаять. Правда, голос у меня был тонкий и невнушительный, но я старался, как мог. Маленькая дворняжка исчезла в дверях фургона, и второй человек уже указывал первому на меня — как вдруг опять вмешался Резо.
   — Чёрного не трогайте! — закричал он и изо всех сил замахал на меня руками:
   — Уходи, уходи!
   Тогда я поджал свой тонкий, длинный хвост и, часто оглядываясь, обиженно побежал в свою будку. Девушка наклонилась ко мне и сказала тихо, в самое ухо:
   — Уходи, Рекс! Уходи отсюда!
   Тут опять появилась визгливая женщина со стаканом в руке и, наливая в него из крана воду, всё повторяла возмущённо:
   — Безобразие! Что же это такое делается! Мы с мужем до сих пор не можем прийти в себя! Это значит, что все мои двадцать дней… — так далее.
   Потом она поднялась на крыльцо и начала было звать: «Рэкс, Рэкс!», но, видимо, вспомнила о муже, которому несла воду, и тут же скрылась за дверью.
   — Уходи, Рэкс! Уходи скорее! — снова шепнула мне Девушка, и я, плохо разбираясь в происходящем, по какому-то неожиданному толчку побежал к столовой.
   До вечера я просидел в туркабинете, где меня спрятали мальчишки, и поэтому не мог слышать, как говорил Резо, стоя у знакомой мне террасы:
   — Она меня назвала фашистом! Она мне глаза выцарапает!.. Я же ей говорю: спасатели мы! Не мы собак ловим. Да ещё нарочно, чтоб её успокоить… А она…— он не договорил и с досадой махнул рукой. – «Фашист!»… Да у меня девять братьев здесь… — и в голосе его непривычно звенели слёзы.
   А чуть позже нарядная дама вместе со своим оправившимся от волнения мужем подошла к Девушке.
   — Не могу больше находиться на этой проклятой турбазе! (Она так и сказала: «проклятой».) Если бы можно было — я бы сегодня же уехала. Мы с мужем съездим в город – проветриться. Весь год я занимаюсь тяжёлым интеллектуальным трудом, и весь мой отпуск, все мои двадцать дней – насмарку! Они же не могут, не могут этого понять, это может понять только человек культурный, с тонкой душой! – Девушка опустила глаза. – Я не хочу здесь находиться, я должна развеяться. Мы поедем в город, я куплю конверт, бумагу и завтра же напишу – я знаю, куда писать! Я соберу подписи отдыхающих – многие уже дали мне своё согласие. Вы подпишитесь? – наконец-то дошла она до цели своей тирады.
   — Если придёте, — подпишемся, — ответила Девушка, и нарядная дама под руку со своим мужем двинулась по дорожке, продолжая что-то говорить и возбуждёно жестикулируя.
   Было уже темно, когда я вышел из своего укрытия. Я не стал ужинать и сразу же пошёл спать.< /p>

Проснувшись на следующий день и совершив свою обычную пробежку по территории, я не нашёл ни Пифа на его обычном месте, ни ласковой светло-рыжей Лады – не говоря уже о разных мелких и беспородных шавках. Спокойную, всегда ожидающую Динку забрали вместе со всеми её восьмерыми щенками. Четырёхмесячный Генка с большими стоячими ушами, весь в неправильных серых пятнах и потому похожий на гиену, уже исчез. Исчезла также и красивая дама, которая вчера так возмущалась и переживала. Вскоре после завтрака она прошла по дорожке вместе со своим мужем. В руках у них были чемоданы.

V

Вечером следующего дня к домику, где жила Девушка, подкатила красивая оранжевая машина. Из неё вышла маленькая, энергичная женщина и стала изучать окрестности. Она взошла на террасу и прошлась по ней несколько раз взад и вперёд, затем вышла на дорожку и внимательно осмотрела пляж и море. До темноты было ещё далеко, погода стояла чудесная, и похоже, что маленькая женщина осталась всем вполне довольна.

Вслед за женщиной из машины вышел высокий симпатичный мужчина в синем тренировочном костюме. Звали их Лариса и Вова. Они открыли комнату, дверь которой выходила на ту самую террасу, откуда по утрам махала мне Девушка, и перенесли туда из машины все свои вещи. Когда стемнело и над морем взошла огромная жёлтая луна, я затеял под фонарём свою обычную игру с бабочками. Теперь уже не два, а четыре человека, облокотившись на перила, наблюдали за моей игрой. Лариса расспрашивала Девушку и её мать о том, что интересного есть на турбазе. И тут Девушка воскликнула:
   — А взгляните на нашего Рэкса! Несомненно, он очень породистый, но собака такой породы только одна на всём свете! – И грустно добавила: — Когда мы уедем, он пропадёт.< /p>

Что же касается меня, то я в это время высоко подпрыгивал и щёлкал зубами, стараясь поймать бабочку. Мне это не удавалось, так как бабочка летала слишком близко от стены соседнего домика и я всё время путал её с её тенью. Зато в азарте я сделал серию великолепных прыжков, чем, очевидно, доставил настоящего эстетическое удовольствие наблюдавшим. Лариса была в прекрасном настроении и не могла оторвать от меня глаз. У неё были короткие тёмные волосы и слегка грубоватый голос. Вся она была маленькая и лёгкая, словно мотылёк. Несколько раз она заходила к себе в комнату и выносила мне оттуда что-нибудь вкусненькое: то сыр, то кусочек копчёной колбасы. Я никогда не ел такого вкусного и потому был ей очень благодарен. Наконец, когда я уже вдоволь наигрался и посторонние звуки стали смолкать, из громкоговорителя раздался голос, каждый вечер возвещавший: «По автотурбазе объявляется отбой. Спокойной ночи, товарищи туристы». Терраса опустела, и за шторами обеих комнат погас свет.
   В ту ночь я спал очень крепко, свернувшись в клубок под полом спасательной. Мне снились толстые белые бабочки, которые порхали над моей головой и никак не давали себя поймать. Я совершал головокружительные прыжки, но бабочки как будто смеялись надо мной – я даже слышал их ехидное, торжествующее хихиканье. Я всё прыгал и прыгал, и наконец совсем выбился из сил и в изнеможении лёг на землю, вытянув морду и широко раскинув передние лапы. Тут откуда-то появилась Девушка и сказала: «Когда мы уедем, он пропадёт». Её слова эхом разнеслись в воздухе, а я лежал и не мог подняться, чтобы достать носом до её ладони.

Я проснулся оттого, что ужасно продрог. Вокруг была непроглядная тьма, а в ней слабо серебрились и шуршали толстые витые струи. Ветер шумел в кронах высоких тополей, и было слышно, как вдалеке бесновалось и ревело море. Я забился поглубже в своё убежище, так, чтобы струи не могли достать меня, вырыл себе глубокую яму и, свернувшись в ней калачикам, уснул до утра.< /p>

Наутро разыгравшееся море докатывалось длинными языками своих волн почти до середины пляжа. Дождь не переставая хлестал по листве деревьев. Холодные, жёсткие струи били по крышам маленьких, ветхих домиков и, стекая с навесов, как змеи, уходили в землю. Кругом стоял неумолкающий, глухой шум, в котором смешалось металлическое шуршание тополиной листвы, барабанная дробь дождя и журчание струй с неровным, то ослабевающим, то вновь усиливающимся гулом моря. Тёмно-серые рваные тучи неслись над ним, и в их глубине то и дело вспыхивали и гасли молнии. Пляж был пуст. Отдыхающие робко выглядывали из своих домиков, придерживая руками двери. Проходившие по дорожкам кутались в плащи и куртки, прятались под зонтики и жались друг к другу. Дорожки были засыпаны тополиными листьями и длинными жёлтыми иглами пицундских сосен, а на пути к столовой лежала огромная, обломившаяся у основания ветка старого тополя.
   В это день я не видел Девушку. Окна её комнаты дрожали под порывами налетающего ветра, и дверь открывалась очень редко. Зато Лариса несколько раз приносила мне то колбасу, то котлетку. И, несмотря на то, что я ходил весь мокрый, с прилипшей к телу шерстью и отвисшим хвостом, я почти не чувствовал холода и с интересом и почтением прислушивался к этому новому, необычному и доселе неведомому мне состоянию природы.
   В эту ночь я не ушёл спать к себе в нору, а устроился на террасе, на тряпке перед Ларисиной дверью. Нельзя сказать, чтобы мне здесь было очень тепло, но всё же дождь не доставал досюда, и ещё что-то мешало мне уйти. В моей душе что-то слабо ныло, и в то же время в ней зародилась какая-то смутная, неясная надежда.
   На следующий день ураган не утихал. Всё так же с моря неслись рваные серые тучи и часто сверкали молнии. Полузасохшие, измученные растения, за лето не видавшие ни капли, жадно впитывали влагу. Море почти до самого горизонта сделалось мутно-зелёным. Белые гребни волн нескончаемой чередой катались к берегу. В этот день я окончательно промёрз и поэтому, когда вечером Лариса распахнула передо мной дверь своей комнаты, где под столом был аккуратно расстелен мягкий коврик, почти не удивился, а только обрадовался и осторожно шмыгнул под стол. По привычке я лёг калачиком, но сон сморил меня, и я оказался на боку, с прижатыми к телу лапами. Сквозь сон я услышал, как Лариса через стенку звала Девушку:
   — Наташа! Пойди посмотри, как Бармалей спит!
   Потом до меня долетели лишь обрывки разговора, происходившего в комнате прямо над моим ухом:
   — Зачем вы его приручаете? – говорила Девушка. – Ведь потом он будет самой несчастной собакой на свете!
   — Неважно, — отвечала Лариса. — Пусть он хоть немного поживёт по-человечески. А потом он ляжет где-нибудь и будет вспоминать, — они ведь тоже вспоминают, им даже сны снятся! А может быть, я уговорю мужа, и мы возьмём его с собой и по дороге отдадим кому-нибудь в деревню. Скажем: «Это хороший, умный пёсик, совсем ещё молодой». Ведь если бы дома нас не ждала огромная, как телёнок, красавица Карри, мы непременно взяли бы его к себе. Знаешь, ведь наша Карри умеет говорить «Вова»! Стоит только попросить её: «Карри, скажи: «Вова», — и она говорит: «Воо-ва».
   Я не понимал значения происходящего разговора, но главное, что мне было хорошо. Ночью я спал крепко и не видел никаких снов. В первый раз пружина, как будто сжимавшая меня, разжалась, и спал я не клубком, а на боку, сопя и подёргивая лапами.
   Утром я почувствовал, что мне необходимо выбежать на улицу, и, встав возле двери и выжидающе поглядывая на Володю, заколотил хвостом по стене. Несмотря на дождь и непрекращающийся ветер, я чувствовал потребность поноситься по камням и испытать силу и свежесть своих мышц. Кроме того, мне хотелось вновь ощутить запах моря, от которого я всегда пьянел и терял голову. Я так заигрался с какой-то незнакомкой, откуда-то забежавшей дворняжкой, что совсем забыл и про Ларису, и про завтрак. За это судьба и покарала меня. Когда я вернулся к домику, дверь оказалась закрыта, занавески задёрнуты, а красивая оранжевая машина исчезла. Я долго водил носом под дверью, втягивая знакомый запах и прислушиваясь. По запаху я чувствовал, что вещи остались, а люди исчезли. Это не давало мне никакой надежды, и всё же я решил ждать. Я не знал, с какой стороны могли появиться люди, что от них осталось, — это была дверь. Поэтому я устроился так, чтобы хорошенько видеть её. Я сел под окном соседнего домика, прямо напротив двери, и не отрывал от неё глаз. Между тем дождь, с утра начавший было уменьшаться, как назло, стал усиливаться. Я уселся поудобнее и поджал под себя хвост. Дверь не открывалась.
   Холодный, пронизывающий ветер толкал меня то в бок, то в спину; шерсть намокла и прилипла к телу, а вода струями стекала с меня на землю, — и я начал уже дрожать всем телом. Тогда я перешёл на крыльцо противоположного домика и, просунув между перил свою узкую морду с большими намокшими ушами, снова стал ждать. Дверь не открывалась.
   Не помню, сколько я так простоял, но вскоре живот у меня свело от голода. Со вчерашнего дня там не было ни крошки, да ещё, как нарочно, угораздило же меня целый час как угорелому носиться по пляжу! Тогда я бросил свой наблюдательный пункт и затрусил к столовой, но и там уже никого не застал. Опять я вымок до нитки, и мне ничего не оставалось, как вернуться на свою террасу. Хоть тут-то я поступил правильно, потому что на террасе меня ждала Девушка и раскладывала на бумаге кусочки жареной рыбы и хлеба с маслом.
   До вечера я не выходя пролежал в своей норе. Сначала я весь дрожал мелкой дрожью, но постепенно стал согреваться и уснул. Изредка над своей головой я слышал чьи-то шаги по деревянному полу спасательной, но потом непрерывный вой ветра убаюкивал меня, и я опять забывался.
   В середине мрачного, серого дня к террасе вновь подъехала оранжевая машина. Из неё выбежала Лариса и первым делом принялась звать:
   — Рэкс! Рэкс!
   Когда Девушка вышла на террасу, Лариса бросилась к ней с жалобной гримасой на лице:
   — А у нас несчастье! Тобик пропал!
   — Он вас ждал, ждал… — сказала Девушка.
   — Ты думаешь, он вернётся? – спросила Лариса с надеждой в голосе.
   — Вернётся, — сказал Вова. – Куда он денется!
   Когда стемнело, я вышел из своей норы. Во-первых, я успел уже снова как следует проголодаться, а во-вторых, после целого дня неподвижного лежания в норе мне хотелось пробежаться по побережью и почитать запахи, чтобы быть в курсе сегодняшних событий. Я забежал километра за полтора от дома, и, когда возвращался, было уже совсем темно. Я нарочно не хотел заглядывать на свою террасу, чтобы не будить воспоминаний, но когда пробегал мимо, что-то привлекло моё внимание. Сердце моё заколотилось: в окне у Ларисы я увидел свет. Ветер приутих, и дверь в комнату была открыта. Осторожно, крадучись, поднялся я на террасу и, пригнув голову, слегка отодвинул занавеску своим длинным чёрным носом. Я увидел такую картину: небритый Володя в тренировочном костюме лежал на кровати и читал книгу, а Лариса стояла спиной и что-то примеряла в углу комнаты перед открытым шкафом. — Барбоска, — сказал Володя.
   Лариса как будто не поняла и продолжала стоять спиной, но вдруг оглянулась и увидела меня.
   — Тобик вернулся! – воскликнула она.
   Я по-прежнему стоял в дверях и вопросительно поглядывал то на Ларису, то на Володю. Я изо всех сил крутил хвостом, но хвост мой был снаружи и никому не был виден. Я боялся, что меня больше не пустят, и поэтому не знал, как мне следует поступать.
   — Рекс, Рекс, проходи! – радостно говорила Лариса. И тогда я наконец решился войти и как можно скромнее свернулся на своей подстилке. Я всё ещё не знал, простили ли меня уже, или ещё нет. Но по тому, с какой неподдельной радостью Лариса бросилась ко мне, я понял, что она и не думала на меня обижаться. Она дала мне колбасы, булки и ещё чего-то белого, густого, чего я ещё никогда не ел. Она налила это в блюдце, и я, когда лакал это языком, сильно забрызгал пол и вымочил концы своих ушей.
   В этот вечер я так старался услужить, что на каждого проходящего поднимал ужасный лай, заканчивающийся пронзительной, тонкой нотой. Когда перед сном меня выпустили погулять, я с бешеной силой набросился на проходившего мимо человека и схватил его за штанину. Не знаю, какой бес в меня вселился, но было уже поздно. Человек оказался тот, что всегда ходил в форме и водил на поводке овчарку. Он грубо выругался и с такой силой пнул меня ногою в бок, что я завизжал и отлетел в сторону.
   — Не надо, не бейте его! – взмолилась Лариса, но человек уже поднял с земли камень и целился мне прямо в голову. Я плакал и визжал от боли, Лариса кричала и закрывала лицо руками, а камень уже свистел в воздухе – но, к счастью, не попал мне в голову, а задел лишь правую лопатку и глухо шлёпнулся на землю. Я со всех ног бросился наутёк, а человек в форме с досадой сплюнул и зашагал дальше, зло буркнув:
   — Кормят тут!
   Больше часа я скрывался в темноте за деревьями и за шумом ветра не слышал тонкого, тихого свиста, раздававшегося возле моего крыльца. В голове у меня всё перепуталось. Я не знал, куда мне теперь идти. Иногда я провожал Ларису до небольшого каменного домика в самом углу нашей территории. Когда же я хотел зайти или хотя бы заглянуть туда, она грозила мне пальцем – я послушно садился у входа и ждал. Теперь я вспомнил об этом и рысцой побежал туда. Я сел у двери и стал ждать.
   Небо было без звёзд; где-то высоко шумели и покачивались кроны деревьев, создавая ощущение пустоты и затерянности. Вокруг не было ни души, никто не входил в странный домик и не выходил из него, хотя дверь была открыта и внутри горел свет. Мне очень хотелось зайти и проверить, нет ли там Ларисы, но я знал, что этого делать нельзя, и продолжал сидеть , лишь от нетерпения подвигаясь всё ближе и ближе.

Вдруг позади себя я услыхал шаги. В призрачном свете фонаря я узнал Девушку. «Опять ты пришла выручать меня!..» Она подошла ближе, наклонилась и, глядя мне прямо в глаза, заговорщически махнула рукой. Я лизнул её в руку и осторожно, стараясь поближе к её ногам, побежал следом за ней. Но не прошли мы и тридцати шагов, как вновь я почувствовал опасность. Впереди, на асфальтовой дорожке, стояли два человека. Один из них был тот самый, что ударил меня, а другой, в кожаной куртке, был тот, что всегда ходил злой, кричал и ругался. Они разговаривали и, по-видимому, не замечали нас. Мы свернули с дорожки и обошли их стороной; до самой двери я не отходил ни на шаг от Девушки и прятался в её тени.
   Лариса уже собиралась гасить свет, как вдруг кто-то легонько постучал в дверь.
   —Кто там? – испуганно отозвалась Лариса.
   Володя подошёл к двери и слегка приотворил её. В этот момент я неслышно скользнул к себе под стол, свет погас, и воцарилась полная тишина.

VI

Курортный сезон подходил к концу. Прибыл последний заезд отдыхающих, но походы, из-за урагана и ливня, были отменены. Вместо них проводились шахматные турниры и читались скучные лекци была опустеть до следующей весны. Остаться в ней должны были лишь рабочие, которые будут ремонтировать домики, наводить в них блеск и чистоту и приводить в порядок территорию, — грустная пора запустения и ожидания. Но я никогда не думал о том, что ждёт меня за порогом этого странного, первого в моей жизни лета, которое началось счастливо, а кончалось так зловеще и горько.
   Девушка собиралась в дорогу. Скоро, скоро сядет она в самолёт, чтобы через несколько часов снова увидеть свой далёкий, большой и красивый город. А пока она мёрзла в своей насквозь продуваемой стеклянной комнате и целыми днями не отрываясь смотрела на небо: не выглянет ли солнце. Ночью она куталась под тремя одеялами, а днём зажигала электрическую плитку, которую принёс ей Резо, но от которой в комнате почти не становилось теплее.
   Дождь лил не переставая; ветер не утихал ни на минуту. Шторм был такой, что само море, казалось, уже должно было устать от непрерывного клокотания и рёва. Времени ветер начинал менять направление, и тогда две волны, сталкиваясь, рождали высокий фонтан, далеко видный на фоне моря. Иногда в волнах показывался какой-нибудь предмет, снесённый ливнем где-то высоко в горах вынесенный в море разлившейся, мутной речкой. Один раз на волнах долго раскачивалось что-то, похожее на человека, пока волны наконец не выбросили на берег огромное старое дерево, уже мёртвое, просолённое и вымытое морем, с обнажёнными и голыми уродливыми корнями. Все буйки были сорваны и унесены далеко в море, чтобы где-нибудь далеко отсюда так же неожиданно быть выброшенными на берег. Большой белый смерч, крутясь и завиваясь, высоко поднялся над морем и долго стоял, упираясь одним концом в море, а другим – в рваную массу тёмно-серых туч. Наконец на середине его образовалась петля, он стал утоньшаться и таять, и последние его обрывки были подхвачены ветром и растворились во влажном морском воздухе.
   Каждый вечер я прибегал ночевать к Ларисе. Я залезал под стол, получал там свой ужин (который съедал неизменно лёжа), укладывался поудобнее и засыпал. Иногда для разнообразия я пробовал погрызть ножку стола и не слушался Ларису, даже если она грозила мне пальцем, но как только она указывала на меня Володе – тотчас же притворялся послушным и засыпал, вытянув передние и задние ноги и соединив их перед собою на подстилке. Во сне я сопел, кряхтел и подёргивал лапами. Тогда Лариса звала Девушку:
   — Наташа! Посмотри, как Чемберлен спит!
   Девушка часто заходила ко мне в гости. Она осторожно брала мою голову и клала её себе на колени. Я закрывал глаза и мог пролежать так сколько угодно долго, не чувствуя ни коврика под собою, ни комнаты вокруг – а только мягкую теплоту её колен.
   Теперь вечерами я старался не лаять, а лишь угрожающе рычал. Зато по утрам я закатывал такие скандалы, что будил всех в доме. Если же мне хотелось выйти, я становился у двери, лупил хвостом по стене и вежливо смотрел на Володю.
   — Барбоска, — говорил Володя. – Иди гулять.
   За эти дни я неузнаваемо изменился. Все находили, что я стал очень красивым. И действительно, теперь можно было залюбоваться мною. Раны мои заросли и покрылись коротенькой, редкой шёрсткой. Шерсть стала блестеть и лосниться, а рёбра перестали выпирать на боках. Иногда, чтобы доставить удовольствие Ларисе, я становился на фоне моря, вытягивал шею и высоко поднимал голову.
   — Посмотрите на Чемберлена! – говорила Лариса.
   — Барбоска, — ласково говорил Вова.
   А девушка молчала.
   Вот уже шесть дней продолжался ураган. Дождь временами переставал; ветер то утихал, то вновь поднимался. Прибежав утром от столовой и упустив из виду Ларису, я опять с удивлением обнаружил, что красивая оранжевая машина исчезла. Но я не испугался, как раньше, потому что в самом углу террасы заметил небольшую, неприметную для посторонних глаз полосатую тряпку. На самом деле это был мой коврик, аккуратно сложенный вдвое. На другом конце террасы Девушка ключом отпирала дверь в свою комнату. Я подошёл к ней в тот самый момент, когда дверь распахнулась, и, осмелев, сунул нос за занавеску.
   — Проходи! – засмеялась Девушка. – Что уж с тобой поделаешь!
   Резкий окрик заставил и меня, и Девушку вздрогнуть. На пригорке, со стороны моря, в нескольких шагах от меня стоял ужасный человек, от которого никуда нельзя было скрыться.
   — Что вы делаете! — закричал он. – Зачем вы его пускаете!
   — Я на минуточку, — растерявшись, сказала Девушка.
   — Грязная, бродячая собака! – с ударением на слове «грязная» сказал он и, процедив ещё что-то сквозь зубы, зашагал дальше.
   — Сам ты грязный и бродячий, — сказала Девушка, хотя это, наверное, уже выходило из правил. Но, в самом деле, где те правила, по которым можно без конца мучить и оскорблять, преследовать, бросать и изгонять, и, наконец, так упорно, неприкрыто ненавидеть! За что?! Где, чем и когда сумел навлечь на себя столько зла, столько обидных, несправедливых упрёков? И найдётся ли такое терпение, которое способно выдержать всё это?! Я опустил голову и угрюмо поплелся в угол, где лежала приготовленная для меня подстилка. Я свернулся на ней и сразу же стал таким маленьким, что издалека меня можно было и вовсе не заметить. Просто чёрная тень скопилась в уголке террасы. Я лежал и думал о том, что даже через этот тонкий, старательно приготовленный коврик до меня доходит тепло заботливых рук Ларисы. И ещё я думал о том, что внутри меня что-то изменилось и теперь я уже никогда, наверное, не смогу быть таким гордым и независимым, каким казался себе прежде. Теперь я должен ждать, искать глазами, стремиться понять и предупреждать желания, потому что сердце моё расплавилось и стало мягким и податливым, как воск. Отныне я должен угадывать каждую мысль, слушаться каждого приказания Человека. А без этого я не знал, сумею ли жить дальше.

VII

На восьмой день ураган стал стихать. Солнце временами проглядывало из-за туч, дождь прекратился, ветер успел уже подсушить гальку и листву деревьев. Море ещё волновалось, но стало зеленее и чище. Вдалеке, глубоко зарываясь носом в волну, проплыл белый пассажирский пароходик. Истосковавшиеся по морю туристы в плащах и куртках разгуливали по пляжу. Иные ставили возле себя яркие цветные зонтики и подолгу смотрели в море, где глаза находили наконец долгожданный отдых от вида разбушевавшейся стихии. К вечеру погода совсем разгулялась, но тепло ещё не наступило. Девушка взяла меня с собой прогуляться по берегу.
   Наконец-то я мог, как раньше, легко и весело носиться по пляжу! Ноги мои привыкли к этому с детства, и на них образовались жёсткие, толстые подушечки. Я как будто специально был приспособлен для того, чтобы удивлять окружающих, стрелой летая по самым острым камням. Уши мои развевались на ветру, а за хвостом вообще едва ли можно было уследить. Девушка бросала мне палки, и я бегал за ними и отнимал их у неё, высоко подпрыгивал и хватал её за руки. Отдыхающие высыпали к морю и, небольшими группами рассевшись на брёвнах, подстилках и шезлонгах, ловили слабое тепло золотых лучей заходящего солнца. Маленькая чёрная уточка-нырок раскачивалась на гладких волнах возле самого берега, иногда надолго уходя под воду. Весь берег был золотой. Море было рядом, и оно не давало мне покоя. Близость его дыхания будила во мне что-то уже забытое, заставляя прыгать и ликовать от восторга.
   Ураган прошёл.  Наутро море было гладким и белым, как молоко. Оно словно отдыхало само от себя, распластавшись в блаженстве и ожидая светлого, долгого дня. У горизонта оно почти незаметно переходило в небо, такое же бледное и чистое. Казалось, что есть два неба или два моря, — и в нижнем, том, что неподвижно застыло в сто шагах от нашего домика, стояли люди – кто по колено, кто по пояс, — не решаясь идти дальше и словно боясь спугнуть эту необыкновенную, необъяснимую и возвышенную тишину. Солнце набирало высоту и вскоре стало светить так ярко, как будто вспомнило наконец, для чего оно существует на свете.
   В тот день Девушка уезжала. Она вышла на террасу в своём ярком, нарядном купальном костюме, держа в руках полотенце и белую резиновую шапочку. От вновь приехавших она отличалась ровным, красивым загаром. Вслед за ней показались Лариса и Вова. Они вынесли свой красивый резиновый матрас, бросили мне на спину тонкое шерстяное одеяло, и все вместе двинулись к морю.
   Пляж был заполнен так, что трудно было отыскать свободное место. Дети резвились у воды, а взрослые растянулись на подстилках и матрасах, подставив себя тёплым лучам. Море сияло, отражая и бесчисленно дробя золотой круг солнца.
   И вдруг я увидел настоящее чудо. По бледно-голубой, неподвижной глади моря стремительно нёсся катер. За ним мчался загорелый лыжник, поднимая за собою целый фонтан ослепительно-белых жемчужных брызг. Дети забежали в воду и, показывая на него руками, кричали: «Смотрите, смотрите!..» Взрослые подняли головы и, заслоняя руками солнце, разглядывали чудесного лыжника. Он едва касался воды и, казалось, делал это лишь для того, чтобы не угас его великолепный, сверкающий на солнце шлейф.
   Лариса приподнялась на матрасе и из-под руки смотрела ему вслед. Володя оторвался от газеты и тоже смотрел на него сквозь свои модные тёмные очки. Девушка смеялась. А я лежал рядом и думал: неужели же всё светлое и чистое всегда будет обречено на борьбу с тёмным и злым? Или силы разума всё же поднимут со дна души людской те самые лучшие, самые сильные порывы, которые живут в каждом, — и они будут расти, переплетаясь с красотою мира, пока не сольются, наконец, в вечной гармонии Человека, Добра и Природы?

 

 

1980, 1981

(с) Иллюстрации Марины Пахомовой и Анны Ковальчук

Яндекс.Метрика